Имя для позывного он не выбирал из списка – оно само нашло его. Радмир. Старое славянское, почти забытое слово – как короткая молитва, в которой спрятаны два корня: «радеть» и «мир». Радеющий о мире. Парадокс нашего времени – чтобы сохранить мир, его приходится защищать с оружием в руках.
– В этом, в общем-то, и весь ответ на вопрос, почему я здесь, – говорит он спокойно, без надрыва, как человек, который давно всё для себя решил. – Потому что я неравнодушный. Когда по нашим гражданским летят ракеты, по домам, по детям и старикам, которые ни сном ни духом… Военные гибнут – это понятно, это война. Но когда переключаются на мирных – это беспредел бандеровских мясников. Как ни назови – фашизм, нацизм, ещё как-то. Враг есть враг. Как его ни крути.
Ему тридцать три. Возраст Христа – духовной зрелости: многое успел повидать, пережить, все главные выводы о жизни для себя сделал. А увидел он действительно немало.
Двенадцать лет солёной воды
До войны Радмир был моряком. Настоящим, океанским. Родом из Астрахани, выучился на судомеханика. Начинал с малого: Каспий, потом Чёрное море, выходы в Средиземку. А дальше – большой флот, большая вода.
Двенадцать лет он мерил планету по меридианам. Америка, Австралия, Африка – её он обогнул вдоль и поперёк. Дубай, Европа, бесконечные порты, чужие берега. Он видел мир не по картинкам и не по новостным заставкам, а с палубы, с причала, где люди в разных странах одинаково торопятся домой к ужину и одинаково улыбаются детям.
– Мне это всегда было интересно – не как в телевизоре показывают, а самому, своими глазами увидеть, – рассказывает он, и в голосе слышен азарт. — Как люди живут, что думают. С людьми любил пообщаться, узнать. Помните, раньше была энциклопедия – «Окружающий мир»? Вот мне довелось эту энциклопедию листать вживую. Самому познавать мир вокруг.
Он смотрел на этот мир открытыми глазами – и, может быть, именно поэтому, когда пришла беда, не смог остаться в стороне. Человек, который видел, как живут другие, слишком хорошо понял, что нужно защищать своих.
С третьего раза
На СВО он попал только в начале 2024-го. И попал не сразу – с третьей попытки.
Заключил контракт с Добровольческим корпусом «Южной» группировки войск. Успел послужить в разных его соединениях, прежде чем по-настоящему нашёл своё место в легендарной разведывательно-штурмовой бригаде «Волки».
Радмир начинал в отдельном полку войск БпС оператором FPV-дрона. Учиться пришлось на ходу – людей не хватало, времени не было. Полигоны, симуляторы, и сразу в дело. Первая ротация – десять дней. А уже на следующую он встал старшим расчёта.
Те дни он помнит до сих пор – точнее, помнит, что почти их не помнит.
– Был момент: за шесть суток я поспал часов 11–12. В сутки – час–полтора. «Птички» приходили постоянно, и днём, и ночью. Это сейчас они готовые на позицию идут, а тогда их собирать надо было, БЧ готовить, цеплять. Второму номеру я ещё как-то давал прикорнуть, а сам – нет. Командир и старший расчёта не имеет права себе такой роскоши позволить. Зато руку набил быстро. Цели поражали, и всё у нас было хорошо.
Так втягиваются в войну – не разговорами о подвиге, а бессонницей, мозолями на руках и работой, которую больше делать некому.
Каждый день – передряга
Следующая ступень постижения воинского ремесла – разведка – группа боевого обеспечения: охрана, сопровождение, эвакуация. Командиром отделения, потом взводным. Подбирал людей под себя сам.
– Вы про «передряги» просите рассказать – мы никогда не считали передрягами то, чем занимались каждый день, – говорит Радмир. – Хотя они были постоянно. Те же поездки на квадроциклах под «птичками» – это как пить дать. Каждый день. Где-то отстреливались, где-то убегали, иногда не успевали отстреляться.
Первое серьёзное ранение он получил летом 2025-го – именно на такой поездке.
Они шли по федералке. Радмир за рулём квадроцикла, вёз оборудование, второй номер – пассажиром. Хорошо разогнались, держали скорость – на трассе скорость это жизнь. И тут пассажир заметил его – FPV на оптоволокне. Висел на хвосте.
Впереди – преграда. Перед ней надо было сбрасывать до пятидесяти.
– Я понял, что мы не уедем, – вспоминает он, и голос становится жёстче, собраннее, будто он снова там. – Затормозили. Второй спрыгнул. Я обернулся – а «птица» уже метрах в пяти за мной. Оператор у них хитрый попался. Обычно как бьют: сначала технику, потом вторую «птицу» по пехоте отправляют. А этот решил по-другому – сразу меня, конкретно. В спину хотел зайти.
Нужно действовать не красиво, а быстро. Доли секунды. Тело сработало раньше, чем мысль. Радмир оттолкнулся, прыгнул – и полетел в кювет. Оператор дрона, поняв, что промахнулся, ударил рядом, метрах в полутора.
– Повезло. Один осколок в ногу зашёл, навылет. Перелом колена. Сели – кровь идёт, но не сильно. Я даже мотать не стал, доехали до позиции.
И только там он обнаружил, что, пока кувыркался в кювет, потерял пистолет и рацию.
– Жалко было – не передать. Что делать – вернулся с раненой ногой на место падения. Товарищи отговаривали, предлагали вместо меня самим поехать. Но кто же, кроме меня, разберётся, где именно это произошло. Нашёл и рацию, и пистолет, до сих пор пользуюсь.
В этой детали – весь характер. Жив едва остался, ногу чуть не потерял. А технику и оружие сберечь надо.
Ночь и день рождения
Там, где каждый день напряжение, опасность перестаёт быть исключением и становится фоном. Он не ведёт счёт таким эпизодам. Не потому, что их мало, а потому, что слишком много.
Один случай он всё же вспоминает подробно. Уже после ранения, с незажившим коленом, когда ему самому надо было бы восстанавливаться, поступила задача отправить одного человека на передний край. Радмир подумал: один не справится. И пошёл с ним. Чуйка – то самое шестое чувство, что наживается только кровью и потом, – сработала правильно.
Их догнал дрон. Парнишка к тому моменту растерялся: высадил весь рожок из автомата, скинул его, схватил ружьё – пять патронов, все до одного выпустил. И всё. Лежит в окопе, ни на что уже не надеется. А над ним зависает дрон и начинает пикировать – вниз.
В этот момент Радмир сбил его из автомата. Одной короткой очередью. Тот парень запомнил день, число, время. Радмир – нет. Для одного это был день второго рождения, для другого – эпизод работы. Потому что спасённый человек помнит такие минуты иначе. Он хранит их не в голове даже, а где-то глубже.
Радмир говорит: таких ситуаций было не много, но они были. И о них не говорили. Просто работали.
Есть в этом фронтовом «просто работали» что-то очень русское и очень тяжёлое. В этих двух словах умещаются бессонница, страх, грязь, усталость, товарищество, боль, ответственность. Всё, о чём потом трудно рассказывать дома, потому что любые слова звучат либо слишком громко, либо слишком бедно.
Инженер войны
Сейчас Радмир – инженер-взрывотехник. Его работа – с боевой частью дронов: переделка штатных боеприпасов под «птиц», под FPV, под «Мавики», под сбросы. Изготовление новых, смесей – осколочно-фугасных с «поражайкой», кумулятивных.
– Самому всё знать невозможно, – честно говорит он. – Бывает, звоню коллегам из других подразделений, узнаю что-то новое от них, советуюсь – в результате придумываем что-то эффективное, что работает. Основываемся на своём боевом опыте. Главное – чтобы работало и помогало тем, кто впереди.
Он говорит об этом деловито, как механик о ремонте двигателя. Без лишней романтики. В его мире всё должно быть собрано правильно: цепь, крепление, взведение, подготовка. Ошибка может стоить слишком дорого. Морская школа тут не пропала зря: на судне тоже нельзя относиться к железу спустя рукава. Море не прощает беспечности. И жизнь здесь не прощает.
Второе ранение
Последнее ранение он получил буднично – как почти всё на этой войне.
На позиции заканчивалось топливо в генераторе. Обычное дело – выскочить, подлить. Кругом зелёнка, листва – кажется, безопасно.
– Вышел, держу канистру и слышу: звук моторов приближается. Сел за куст. В блиндаж бежать нельзя – сразу увидят вход, всю маскировку выдашь. Лучше переждать.
Дрон спикировал на него внезапно. Радмир успел отскочить – на метр, может, полтора. Этого хватило, чтобы остаться живым. Осколками слегка посекло, но главной бедой стала контузия. Сначала он решил: ничего, отлежусь, пройдёт. Дошёл до медиков, получил помощь, взял таблетки от головы. Лёг, надеясь, что сон всё исправит.
Но на следующий день стало хуже. Голова раскалывалась, левый глаз заплыл отёком, барабанные перепонки ныли от боли, но он остался на позиции.
– Я командиру расчёта говорю: не докладывай, никуда я не поеду. Голова болит, но вроде понимаю, что говорю. Если меня сейчас выводить – опять человека искать, расчёт станет небоеготов. Задачу-то не я буду выполнять.
И на следующий день его расчёт поразил пехоту противника и эвакуационную технику. И только когда боль стала уже невыносимой, согласился на эвакуацию. Сначала один стабилизационный пункт, капельницы, сутки. Потом другой. И лишь на пятый день – большая земля.
О скромности и о настоящих героях
Про геройство он, на своём пятом добровольческом контракте, говорить отказывается наотрез.
– Я не чувствую себя героем, никакого подвига не совершил. Я скромняга сам по себе. Когда первый раз ранило – командиру даже не сразу сказал. Это, говорю, мой косяк, мой недогляд, что позволил себя обездвижить. Если кого выделять – то наших мужиков. Штурмовиков. Или ребят из подразделения РЭБ – они и установками работают, и сами выходят «птиц» отстреливать. Считай, напрямую на смерть. И выходят. И делают свою работу. Каждый делает своё дело за лентой.
А мечты у него простые, человеческие, как у любого, кто слишком хорошо знает цену тишине.
– Жить мирно. Семью создать новую, детей поднимать. Войну, главное, закончить побыстрее Победой.
Он говорит, что не герой. И, наверное, спорить с ним бесполезно. Такие люди не любят, когда им дают громкие имена. Но есть вещи, которые виднее со стороны.
Геройство не всегда выглядит как бросок с криком вперёд. Иногда оно выглядит как человек с перебитым коленом, который всё равно идёт рядом с бойцом, потому что один тот не справится. Как командир расчёта, который спит по часу в сутки, потому что люди и задача важнее сна. Как инженер, который после контузии ещё думает, не сорвётся ли работа без него. Как отец троих детей, мечтающий не о славе, а о мирном доме.
